Вера Инбер (1890– 1972)

Вера Инбер  (1890– 1972)

Фото: odessa-memory.info

Русская поэтесса и прозаик, переводчица, журналистка.

Родилась в Одессе. Ее мать, Ирма Шпенцер, преподавала русскую словесность и была директором еврейской школы для девочек, а отец, Моисей Шпенцер, возглавлял научное издательство «Матезис».

Вера Инбер более известна читателям как поэтесса, но и проза ее в свое время была очень популярна. В ранних двадцатых годах, как и многие другие поэты, принадлежала к литературной группе, в ее случае –к «Литературному центру конструктивистов». Проведя три года в блокадном Ленинграде во время Великой Отечественной войны, Инбер отобразила жизнь и борьбу жителей в стихах и прозе. Во время блокады в 1943 году стала членом ВКП(б). В 1946 году получила Сталинскую премию за блокадную поэму «Пулковский меридиан». Награждена тремя орденами и медалями.

Долгое время творчество Веры Инбер было незаслуженно забыто – близкое родство со Львом Троцким отразилось и на судьбе, и на произведениях писательницы.

До последних лет жизни Инбер входила в руководящие органы Союза писателей, в редколлегию журнала «Знамя». Переводила поэтические произведения Шевченко и Рыльского с украинского, а также таких зарубежных поэтов, как Элюар, Петефи, Райнис, переводила с идиша стихи Баумволь и Холоденко.

 

Мне трудно сейчас говорить о моем отце. В то время, когда он весь, как книга, был раскрыт передо мной, я не умела прочесть ее. ТЕПЕРЬ ЖЕ, КОГДА, МНЕ ДУМАЕТСЯ, Я УМЕЮ, КНИГА ЗАКРЫТА НАВЕКИ.

 

Я не видела ее смерти и не верила в нее. Просто мать перестала существовать для меня. Только ЕЕ ГОЛОС КАКОЕ-ТО ВРЕМЯ ЕЩЕ НОСИЛСЯ В ВОЗДУХЕ. Мне все казалось, что мою мать можно вызвать по телефону оттуда, где она находится, еще раз услышать: «До свиданья, дитя мое». А потом и это прошло.

 

Отцовский день тек, как неширокий, но ЧИСТЫЙ И ОБИЛЬНЫЙ ВОДОЙ РУЧЕЙ, у которого на протяжении всего пути в веселом и разумном порядке расставлены дела.

 

Я ПИШУ СТИХИ, – сказала я внезапно, как выстрелила. Это была самая большая моя тайна.

НИЧЕГО, ЭТО ПРОЙДЕТ, – успокоительно ответила она.

 

Глухо и причудливо, как сквозь стекло, ПРОХОДИЛИ ПЕРЕДО МНОЙ ЧЕЛОВЕКОГЛЫБЫ, давя мелкоту.

 

Жизнь темнела вокруг него, СЛОВНО ЕГО ПЕРЕВОДИЛИ С ПЛАНЕТЫ НА ПЛАНЕТУ, все более и более удаленную от Солнца.

 

Урожай же на частушки был в тот год неважный. Они взошли было довольно густо весной, но ИХ ПОБИЛО ГРАДОМ УПРЕКОВ в недостатке идеологии – и они пожухли.

 

Медленно, ощупью, теряя и вновь находя верную тропу, Я ПРОДВИГАЮСЬ В ГЛУБЬ СВОЕГО ДЕТСТВА. Я вступаю во все более ранние эры: «игрушечный» период, «азбучный» век; и во все времена я нахожу своего отца.

 

Он вздохнул легко, небрежно, не придавая этому значения. ВЗДОХНУЛ, КАК ЗДОРОВЫЙ, которому отпущено в жизни еще миллион таких вздохов.

 

СМЕРТЬ – ВЕДЬ И ОНА ГРАЖДАНСКОЕ СОСТОЯНИЕ.

 

От постоянного и длительного общения с космосом наш преподаватель физики, Фома Нарциссович, ЗАИМСТВОВАЛ ТУМАННОСТЬ ВЫРАЖЕНИЙ и кругообразные движения звезды.

Он жил в той бедности, какая возможна только в семье еврейского портного, который ни разу в жизни не сшил ни одной новой вещи. Именно в таких семьях ПОЧЕМУ-ТО, У НИЩИХ ПОРТНЫХ, РОЖДАЮТСЯ СЫНОВЬЯ МУЗЫКАНТЫ.

 

ПАРАЛЛЕЛЬ БЫТИЯ, проходящая через каждую данную пивную, ИСКРИВЛЕНА, правда, ненамного, всего на шесть градусов алкоголя, которые содержатся в пиве, но все же…

 

ДЕЙСТВУЙТЕ, ВНОСИТЕ КОРРЕКТИВЫ, ПЕРЕСТРАИВАЙТЕ, БОРИТЕСЬ ЗА ЛУЧШЕЕ. Для этого вы прекрасно вооружены искусством, этой редкостной дальнобойной винтовкой, чьим стволом вы пользуетесь как кочергой, помешивая ею пепел воспоминаний.

 

И мы остались одни в холодном мире, в безвоздушном пространстве, где весы науки пребывали в вечном и величавом равновесии. И где ТРЕПЕТНАЯ ТКАНЬ СЕРДЦА БЫЛА ЛИШЬ ОБЪЕКТОМ ДЛЯ ОПЫТОВ

 

Мы снова были брошены на Землю, и земные пропорции и дистанции снова получили власть над нами. ВЕЧНОСТЬ СНОВА БЫЛА ДАЛЕКА И БЕЗВРЕДНА, луна, как прежде, висела в своей дали, а здесь, на Земле, горел фонарь, освещая земные дела.

 

Это был воздух тревожной эпохи, когда НУЖНО БЫЛО ДЫШАТЬ ПОЛНОЙ ГРУДЬЮ ИЛИ НЕ ДЫШАТЬ СОВСЕМ.

 

МАТЬ МОЯ замечательна вот чем: она – ТОЧКА ПЕРЕСЕЧЕНИЯ ДВУХ ЛИНИЙ: казенной и еврейской. Каждая из них уходит вдаль, туманится, ветвится и упирается: казенная – в попечителя учебного округа Сольского, еврейская – в разбитое пианино. И все это вместе – мое детство.

 

ПРОНЗИТЕЛЬНОСТЬ – ЭТО КОГДА СЕРДЦЕ ПАДАЕТ… лучше всего на рассвете, если не поспишь ночь. Тогда все голубеет и кружится. Тут же и вино. Белое. Снег выпал за ночь. И в зеркале отражается месяц опрокинутой лодочкой. Грусть такая крылатая. Жизнь такая проклятая, короткая, дорогая…

 

ВОТ ОНИ, СОВРЕМЕННЫЕ ЖЕНЩИНЫ. Ни встать, ни сесть не умеют. В Бога не верят, кран закрыть не умеют. И это жизнь!..

Не плачь, Нинель! ЗЕМНАЯ ОСЬ ПЕРЕМЕСТИТСЯ ЕЩЕ НЕ ОДНАЖДЫ. Жизнь твоя только еще начинается. Не плачь, Нинель!

 

Я часто ДУМАЮ О РАЗНЫХ ЛЮДЯХ И ПРЕДСТАВЛЯЮ СЕБЕ ИХ ПО-ЗВЕЗДНОМУ. Это моя игра. Папа, например, похож на утреннюю звезду, потому что во всей квартире он раньше всех встает и позже всех ложится. Анна Маврикиевна из крайней комнаты похожа на солнце в пятнах.

 

Но я и теперь скажу, что у тех людей были каменные сердца. А самое главное, время было такое. Слава, слава Богу, что прошли такие времена, КОГДА ИЗ ЖИВОГО ЧЕЛОВЕКА МОЖНО БЫЛО СДЕЛАТЬ СЕБЕ ИГРУШКУ.

 

Зоенька по мере сил переделала себя, но СЕРДЦЕ – ЕГО ВЕДЬ НЕ ИЗМЕНИШЬ. И ее сердце твердо знает, что раньше была жизнь, а теперь нет, что лицо надо брить, а на голове иметь пробор, что для окурков есть пепельницы и что евреи погубили Россию.

 

Как быть с вещами, которых мы не помним? Ведь ТО, ЧТО МЫ НЕ ПОМНИМ, УЖЕ НЕ СУЩЕСТВУЕТ ДЛЯ НАС. Из-за несовершенства нашей памяти мало-помалу стираются нежные контуры нашей юности.

 

«Так это устроено», – отвечали взрослые на важнейшие наши вопросы. И мы, дети, смирялись, вздыхая. Дальше спрашивать было нечего. Дальше был великий ледяной барьер, о который мы, маленькие кораблики, стукались носами: «ТАК ЭТО УСТРОЕНО».

 

Вселенная, которая бессознательно представлялась ему гигантской, блестяще слаженной машиной, внезапно поплыла, как лодка по голубой воде весны.

 

Сначала они ничему не удивлялись, рассматривая все чужое как чудачество и заранее зная, что все самое лучшее у них дома. Потом они начали удивляться чужому, не уважая его. Теперь ОНИ УВАЖАЮТ ЧУЖОЕ И СТАРАЮТСЯ ПОНЯТЬ ЕГО: так расширяются их горизонты.

 

Подошва есть подошва. Ее участь – безропотно переносить все жизненные неуютности: осенью – грязь, летом – пыль, зимой – резиновые калоши, не дающие ей возможности дышать. ИНОГДА ПОДОШВА РОБКО ПРОСИТ КАШИ, но ей затыкают рот гвоздем. Тяжелая жизнь.

Цитаты из сборника рассказов Веры Инбер «Смерть луны»

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

десять + 4 =