Восторженных строчек испуг…

110 лет назад родился автор бессмертной «Гренады» поэт Михайл Светлов

Грустной мудростью веет и от его еврейских стихов, написанных в молодые годы. Особенно потрясло стихотворение о ребе. Не удивилась, если бы его написал Светлов шестидесятилетний, но поэту было тогда, в 1923-м, всего двадцать лет. 

Осень в кучи листья собирает
И кружит, кружит по одному.
Помню, о чистилище и рае
Говорил мне выцветший талмуд.

А дальше — революция, ребе, торгующий табаком на базаре, чтобы не умереть от голода. Светлов и жалеет его, и осуждает. Жалеет и по-человечески, и за непонимание революционных перемен:

Распластались у ног
Взорванных дней осколки,
И блуждает на грани новых дорог
Старый ребе в старой ермолке.
И через несколько строф — такие строки:
Смерть безжалостно скосит
Одряхлевшую жизнь.
Время годы проносит,
Мимо ребе бежит.

Заканчивается стихотворение на грустно-пафосной ноте:

И когда наш последний поход
Развернется по ровной дороге,
Старый ребе умрет
Под упавшей стеной синагоги.

О своем еврействе он — намеком — напоминает в другом стихотворении того же 1923 года:

Я в Гражданской войне нередко
Был веселым и лихим бойцом.
Но осталось у меня от предков
Узкое и скорбное лицо.

Спустя три года он напишет свою знаменитую «Гренаду», о которой Владимир Маяковский сказал: «Это настолько отличные стихи, что я даже не заметил, есть ли там рифмы».

Когда начались репрессии 30-х годов, на Светлова написали несколько доносов. В годы борьбы с космополитизмом Светлов тоже попал в опалу, некоторое время его не печатали. И когда незадолго до смерти поэт встретится с бывшим политзаключенным Варламом Шаламовым, автором знаменитых «Колымских рассказов», он скажет ему, что его совесть чиста хотя бы в том, что он никогда ни на кого не донес. На что Шаламов ответил: «Это было потрудней, чем написать «Гренаду».

В своей «Гренаде» молодой Светлов описал, по сути дела, себя. Это он, украинский хлопец, пошел воевать, чтоб землю не Гренады, а родной Украины крестьянам отдать. А испанская грусть была еврейской грустью. Можно еще долго приводить аналогии.

Говорят, музыку на стихотворение «Гренада» положили двадцать композиторов. Лично я знаю только одну мелодию — композитора Виктора Берковского. Она была написана в 1959 году и ее в буквальном смысле пела вся страна.

Когда началась война, поэт стал проситься на передовую. Но на фронт его не пускали — автора «Гренады» и «Каховки» хотели сберечь. И все же он пробился в действующую армию, и не только в войну, но и после Победы его стихи еще долго дышали военным временем.

Потрясает песня на стихи поэта «Болота», которую исполняет неподражаемая Елена Камбурова — мурашки по коже, когда слушаешь: «Болота, болота, болота, шагает усталая рота…»

В конце пятидесятых он буквально выплескивал стих за стихом, торопясь наверстать упущенное.

Нет! Жизнь моя не стала ржавой,
Не оскудело бытие…
Поэзия — моя держава,
Я вечный подданный ее.

Это будет уже 1957-й, начало оттепели. А еще через год Светлов напишет:

Жизнь моя ничуть не стала тише,
Громкий пульс в крови мы сберегли.
Жизнь идет, земля под солнцем дышит,
Океан колышет корабли.

Он пишет о любви и весне, о стране и новой жизни, о своих мечтах…

Вижу будущее наяву —
Так живу я и так плыву. 

В 1962 году поэт тяжело заболел, и в его стихах явственно зазвучала щемяще-грустная нотка:

Где-то рядом — мой последний час,
За стеной стучит он каблуками.
Я исчезну, обнимая вас 
Холодеющими руками.

Одно из стихотворений так и называется — «Грустная песенка»: «Грустно стариться теперь только в обществе потерь»…

А суть своего творчества, своей жизни он объяснил в этих четырех строчках:

Не знаю, был я трусом или смелым,
Не знаю, знаменит — не знаменит?
Когда родился я, листва шумела.
Она увяла? Нет, всегда шумит!

Михаил Светлов ушел из жизни в сентябре 1964 года. До последних дней он не терял бодрости духа и даже пытался в своей манере шутить. Когда его в больнице навестили студенты и один из них восхищенно сказал:  «Я впервые вижу живого классика». Светлов поправил его с горьким юмором, через силу улыбаясь: «Не живого, а еле живого». 

Почти до последнего вздоха он писал. На тумбочке в больничной палате после его кончины осталась лежать общая тетрадь, в которой поэт малоразборчивым почерком выдал эти строки — как завещание:

Без России не прожил я дня,
Ты судьба, моя странная странница.
Неужели они без меня,
Все хорошие люди, останутся?

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *