Выдающийся еврейский историк Семен Дубнов (1860 – 1941)

Выдающийся  еврейский историк  Семен Дубнов  (1860 – 1941)

odessa-memory.info

Гражданская война и распад России порождали полный хаос. Среди этого хаоса мы искали дороги к лучшему будущему. 

Выдающийся еврейский историк, публицист, общественный деятель Семен Дубнов родился в городе Мстиславле Могилевской губернии в семье, которая корнями своими была связана с философией иудаизма.

Среди его предков были известные талмудисты и  главы еврейских общин. Получил традиционное образование в хедере и иешиве. Всю жизнь изучал историю еврейского народа в России. Его деятельность протекала в важнейших центрах еврейской жизни – Одессе, Вильно, Петербурге –  в годы, когда происходили кардинальные изменения в судьбе еврейского народа.  Активно участвовал в основании в Петербурге еврейского университета, в создании «Еврейской энциклопедии», был автором и редактором ежегодника «Еврейская старина». Свое идейное кредо обосновал в работах «Что такое еврейская история» и «Письма о старом и новом еврействе». В трех томах его мемуаров «Книги жизни: Воспоминания и размышления. Материалы для истории моего времени» зафиксирована богатейшая панорама событий второй половины XIX – первых десятилетий XX века.

Непосредственный участник и свидетель решающих событий эпохи – заката Гаскалы, зарождения и развития палестинофильства, а позднее сионизма, революции 1905-1907 гг., создания еврейских политических партий и организаций, Февральской и Октябрьской революций 1917 года, Гражданской войны, историк скрупулезно восстанавливает картину прожитых лет, рисует портреты своих друзей и соратников.

В 1922 году эмигрировал в Германию, где продолжил писать мемуары, но приход к власти Гитлера заставил его покинуть страну. У него было приглашение в Эрец-Исраэль и в США, но он в августе 1933 года переехал в Латвию, так как хотел быть ближе к детям и внукам, а главное – к своему читателю, русскоязычному еврейству. В Риге Дубнов завершил и выпустил все три тома мемуаров (последний – в 1940 г.), здесь его застала немецкая оккупация. Скорее всего, погиб в одной из первых акций по уничтожению еврейского гетто.

Я перестал удивляться этой способности работать на вулкане: ведь едят же, пьют и спят и на поле битвы. Когда духовная пища стала такою же ежедневною потребностью, как физическая, то принимаешь ее и на вулкане. А для меня историческая работа – и пища, и воздух, без которого задыхаюсь. Никакой заслуги тут нет, а просто акт самосохранения души.

 

7 января 1918 года (вечер). Кровь, голод, холод, тьма – вот под каким знаком вступаем в новый год. Третьего дня улицы Петербурга обагрились кровью участников мирной манифестации в честь Учредительного собрания: их расстреливала армия большевиков.

 

Смольный называют втихомолку «центрожид». Позднее об этом будут говорить громко, и юдофобия во всех слоях русского общества глубоко укоренится… Не простят. Почва для антисемитизма готова.

 

Румыно-русская война… Весь юг пылает в огне гражданской войны… Киев в опасности. В Москве сотни трупов и раненых при уличной демонстрации. Петербург так запуган, что голодающее население не смеет выходить на улицу с криком: дайте хлеба! Большевики расстреляют голодающий народ быстрее, чем царские слуги.

 

Одни мои «ученики» очутились среди большевиков, другие (выступавшие некоторые курсистки) жаждут слова историка и льнут к своему народу, а «учитель» должен уходить в эпоху халифата, чтобы спасти свое душевное равновесие…

Опять не посещаю заседаний, нигде не бываю. Ношу траур по умирающей стране…

 

30 января. Не только греюсь у костра истории, но сжигаю себя. Работаю запоем… Пишу десятки страниц, а перечитываю для них десятки томов материала. Чувствую надлом здоровья, худею сильно; нервность выражается в крайней рассеянности.

 

Германия объявила перемирие оконченным ввиду неподписания мирного договора. Носятся слухи, что уже заняты немцами Двинск, Минск и Ревель… Кажется, что у всех в России, кроме большевиков, с этим новым вторжением Германии связана надежда: придут враги и спасут нас от худших еще врагов…

 

Гражданская война и распад России порождали полный хаос. Среди этого хаоса мы искали дороги к лучшему будущему.

 

Хочу бежать в такое место, где можно иметь фунт хлеба в день и быть уверенным, что тебя не убьют и не ограбят. Но мы заперты в этой пещере разбойников, именуемой «Трудовой Коммуной»: дают билеты (на проезд) только солдатам и эвакуируемым рабочим… То, на что я не решался в самые темные времена царского деспотизма: провести остаток жизни за границей – представляется мне теперь единственным исходом…

Странные мысли! Мир гибнет: в России Гражданская война, на Западе возобновляется кровавая бойня… а я думаю о своих исторических трудах! Не странно ли? Нет. Это только свидетельствует о вечности Духа, о его живучести в смерти.

 

30 марта. …Страшно жить в хамократии, республике буйной черни и льстящих ей демагогов. Интеллигенция растоптана. Мои соседи профессор Г. и член судебной палаты Л. занимаются распиливанием дров у нас на дворе; бывшие адвокаты и лица других интеллигентских профессий продают по улицам газеты, выкрикивая рядом с мальчиками, – а бывшие дровосеки и чернорабочие, большею частью неграмотные, строят государство. И за несколько месяцев их строительства от России остались только клочки…

 

35 лет ежедневно проклинал царский деспотизм, теперь кляну его изнанку: «диктатуру пролетариата»…

 

До чего мы дожили! Красная армия с душою прежней «черной сотни» льет нашу кровь, а скоро это повторится уже под открытым черносотенным флагом, по обвинению нас в большевизме и в погублении России… Мы гибнем от большевиков и погибнем за них.

 

Кровь, безумие, голод, нищета, диктатура слева и справа, беспросветность и бесконечность этого ужаса – вот что убивает душу… Сейчас у меня было заседание «Фолкспартей» – судили, рядили, забывая, что мы обреченные.

Рабочие причислены к первой, высшей категории, получающей больше хлеба, а часто яйца и жиры, между тем как интеллигенция причислена к третьей категории с восьмушкой фунта хлеба, без жиров и прочего… Так водворяется «равенство». Свобода осуществлена запрещением всех газет, кроме большевистских…

 

Устал. Надо отдохнуть в полном уединении, но жутко это одиночество в тюрьме, где ежедневно истребляют заключенных. Жутко в логовище зверей… Нет покоя внутреннего, о котором я мечтал, и теперь, в полупасмурный день петербургского августа, я спрашиваю: когда же конец?

 

Думал: среди голода, холода, красного террора уже доживу кое-как, лишь бы не порвалась связь с прошлым, цельность души. Но если в мою обитель ворвутся и отнимут плод многолетнего труда – манускрипт «Истории», заберут мои дневники за 33 года, – они отнимут часть моей души, разрушат и смысл жизни, и цельность жизни…

 

Возвращался по липовой аллее на берегу Невы и думал: уйти или остаться? Оторваться от алтаря и спасти жизнь или остаться на посту и спасти душу, не разрывая нитей прошлого?

 

Цитаты из «Книги жизни: Воспоминания и размышления. Материалы для истории моего времени» Семена Дубнова

Подготовила Анастасия Кадина

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *