Выпавшее сердце

Выпавшее сердце

Я почти не помню маму здоровой. Помню только ее теплую грудь и долгую колыбельную, а еще зеленые глаза…

С раннего детства я жила в семье деда и бабушки, подружки считали, что это и есть мои родители, просто я поздний ребенок. Да и самой мне так казалось. Но порой такая тоска сжимала мою душу, что я рыдала неостановимо. Я никогда не могла объяснить взволнованным взрослым причину этих слез. Теперь-то я знаю, что это рыдало мое сиротство.

Тогда бабушка крепко прижимала меня к животу и гладила по головке. Это всегда помогало. 

В маминой болезни родственники, соседи и даже незнакомые тетеньки обвиняли моего отца: «Если бы он вас не бросил!»

Я помню, как уходил он с чемоданом — высокий, кудрявый. Отец всегда казался мне красавцем. Помню, как бежала я за ним и кричала: «Папа! Папа!». 

Он остановился, подхватил меня на руки, а потом отдал запыхавшейся маме и ушел. И я горько почуяла: папа меня бросил. Было мне тогда три года. 

А мама его ждала. Она вся превратилась в ожидание. Она все молчала, смотрела в окно, часами сидела возле двери, ее словно не стало — осталось только ожидание.

И однажды отец вернулся. Он стоял за дверью, глотал пьяные слезы и умолял впустить. Я ходила вокруг мамы и ждала, когда она откроет дверь моему красавцу. Но дедом и бабушкой уже было сказано столько сердитых слов про папу, что я не смела просить, чтобы она впустила его. Маме нужно было лишь щелкнуть замком и открыть дверь, но она сказала: «Уходи! Ты пьян. И не приходи к нам больше, мы и без тебя проживем».

Но прожить без папы мы не смогли. 

Когда я подросла, то познакомилась с женщиной, к которой ушел тогда мой отец. Она была намного старше моей мамы, веселая, нарядная, хитрющая, как лиса. Ласково мурлыкала она над отцом и словно придерживала острым коготком свою добычу. Работала она в ресторане, и потому отец при ней всегда был вальяжен и беззаботен.

А мама ухнула в болезнь, как в колодец. Мне было четыре года, и поняла я это не сразу. Все началось со скандалов с соседями. Мама вдруг становилась злой и некрасивой, в таких же отвратительных превращались соседи. Они скалились и громко шипели некрасивые слова. Я трепетала от страха и тянула маму за руку: «Не надо! Пошли!»

— Они думают, что я сумасшедшая! — рыдала она. — Сволочи! Вы сами сумасшедшие! 

Мы жили в деревянном доме: длинный коридор и большая кухня — одна на весь этаж, в которую мы теперь ни ногой. Мама стала готовить на старенькой плитке в крохотном коридорчике. Нас словно окружили враги, они потешались над нами — изгоями. А мама и я ощетинились и замерли в своем убежище. 

Но как же мне хотелось, чтобы мама снова подружилась с соседями, снова стала красивой и радостной, чтобы закручивала волосы и подкрашивала губы. Но она тускнела, полнела и замыкалась.

— Ну, покрась губки… — канючила я, подавая помаду. Когда же, изредка, она закручивала волосы на бигуди, мне казалось, что счастье снова вернулось в наш дом, и мама стала прежней, такой, как и другие мамы, накручивающие волосы. 

Но самым большим моим ужасом была мамина история о «выпавшем сердце». От этой истории я трепетала, но мама упорно рассказывала ее всем: бабушке, дедушке, знакомым на улице и даже этим гадким соседям: 

— У меня выпало сердце. Я взяла его в руки и поставила на место, но не туда… 

— Мама, ты никому этого не рассказывай. Только мне! Только мне! — уговаривала я ее. Мне казалось, что стоит маме перестать рассказывать эту страшную историю всем встречным, и люди забудут про ее «выпавшее сердце» и перестанут с ней ругаться и называть сумасшедшей. Но если ей так хочется об этом рассказывать, то пускай только мне. Только мне! А уж я-то потерплю. 

Но мама продолжала приставать ко всем, и никак нельзя было ее отговорить. Я с ужасом чувствовала, что мама забывает обо мне, и вообще обо всем забывает, а помнит только о своем «выпавшем сердце». Тогда-то и поселилась во мне глубокая, ледяная печаль, от которой спасали только игры с другими детьми. 

Теперь мама подолгу сидела, словно оцепенев. Она не ела, забывала покормить и меня, а наша коридорная плитка совсем перегорела.

— Мама, мама, мама, мама… — как заведенная повторяла я, пока она, наконец, очнувшись, спрашивала: — Что, доченька? Кушать хочешь? — И открывала консервную банку.

Наш телевизор давно показывал только полосы, но стоял «для красоты». Но мне было важно, чтобы он все же стоял. Ведь телевизор был в теплых, веселых домах моих подружек, и наш  в своем углу согревал обманом, что и у нас, как у всех. 

Но у нас все было совсем по-другому — холодно и тихо…

Зато по вечерам мама для меня рисовала. И это был праздник. В толстом альбоме моя любимая художница рисовала принцев и принцесс, травы и цветы, зверей и птиц. Что мама нарисует сегодня, решала я: 

— Нарисуй волка.

— Я не умею.

— Попробуй! 

И фокус-покус — вот он, волк. Да еще какой! Я любила наблюдать за маминым карандашом. Это было, пожалуй, интереснее мультика по телевизору.

Однажды мама принесла домой грязного, замученного голубя, посадила его в корзинку и долго выхаживала. Но он все же умер. 

В другой раз она принесла чумазую голую куклу, найденную на помойке. Искупала ее в тазу и сшила для нее платье. Нарядив повеселевшую куклу, протянула мне: — Возьми, будет тебе доченька. 

Маме всегда было жалко выброшенные игрушки. Она подбирала их и приносила домой. Но прежде чем отдать мне, мыла и наряжала. Мне казалось, что мама так играет, как маленькая девочка. У меня же и без того было полно игрушек, и «помойными» я брезговала, брала их и прятала куда подальше — пусть спят! 

Мама жалела и увядшие цветы, и бездомных собак, и побитую молью одежду — все никому не нужное казалось ей живым и страдающим. Тогда-то я и научилась у нее жалеть весь белый свет. 

Когда маму положили в больницу, об этом заговорил весь наш городок. Во время очередного скандала кто-то из соседей вызвал «скорую помощь». 

Взрослые принялись жалеть меня, будто мама уже умерла. Но я по-прежнему желала одного, чтобы мама забыла свою историю о «выпавшем сердце».

Теперь я стала жить у деда с бабушкой. Они души во мне не чаяли. Дед кормил вкусненьким и каждый день читал книжки, бабушка гладила по головке и пела жалостливые песни про «Белокурую Машу-пастушку», обманутую чернобровым подлецом. 

С того-то времени я сроднилась с печальной дорогой вдоль леса, по которой бабушка водила меня к маме в психбольницу. 

Когда маму выписывали, то она непременно забирала меня к себе. Я покорно мирилась с полуголодной участью и погружалась в тревожное одиночество. Мне хотелось в теплый бабушкин дом, но ведь я нужна маме. 

Она, бедная, как могла боролась с болезнью: то запоем читала, то просиживала со мной днями и вечерами в кинотеатре, то блуждала по магазинам и приносила домой ненужные вещи, и где только не работала, но держалась на одном месте не больше месяца… 

А однажды мама исчезла. Из детского сада меня забрала заплаканная бабушка. 

— Лапушка, поживи у тети Сони, мы с дедом поедем искать маму, — прорыдала она в платок.

Впервые я осталась у родственников. Дядя Фима и тетя Соня радушно приняли меня и положили спать в одной комнате со своей младшенькой. 

Света, моя двоюродная тетя, была еще школьницей, она решила меня позабавить чем-нибудь интересненьким.

— А ты знаешь, что люди произошли от обезьян? 

Я подумала, что Света шутит, и хихикнула.

— Не веришь? Это правда! Тебе потом в школе об этом расскажут.

Мне стало не до смеха:

— Не-ее-ет, это неправда!

— Правда! Честное слово! — торжественно заявила Светка. 

И тут я перепугалась не на шутку… Обезьяны были для меня такими же животными, как тигры, слоны и медведи. Я не верила.

— И твоя мама из обезьяны?

— Да!

— И папа?

— И папа.

— Да ты сама из обезьяны!

— Да, и я из обезьяны, и ты, и вообще все люди.

Я представила превращающихся в людей обезьян, и мурашки побежали по спине.

— Да ты вруша!

— Вот картинки в учебнике, посмотри.

Но картинки и сам учебник казались мне омерзительными. А Светка настойчиво совала мне его под нос: — Да ты посмотри! 

Я отворачивалась. От жуткого учебника дохнуло ужасом, как от истории «о выпавшем сердце». 

Я зарыдала. Да что там — я орала до хрипоты, и вскоре судорожно давилась всхлипами. Прибежали испуганные взрослые, они стали гладить меня по головке, совать конфеты и ругать Светку: «Бессовестная, надо же так напугать ребенка!», но остановить меня было невозможно. Утихла я только в постели, между дядей Фимой и тетей Соней. Они совсем не были похожи на обезьян, и я успокоилась. 

Дед с бабушкой вернулись печальными — без мамы. 

Но через три месяца мама нашлась сама. Она светилась радостью и привезла домой мешок вяленой рыбы и загадочные коренья. 

— Я соскучилась по своей доченьке, поэтому и вернулась, — сказала она родителям.

Все это время мама жила у ульчей. В их стойбище она добралась по Амуру на катере. Туда ее «подбросили» свойские речники. Маленький народ ульчи посчитал ее русской учительницей. Вскоре ульчский шаман распознал мамину болезнь и лечил по-своему, травами и кореньями. А мама приглядывала за ребятишками, пока женщины хозяйничали у очага. Вместе с ними она шила изузоренную бисером детскую одежду и все вспоминала свою доченьку. На том же катере вернулась она через три месяца в Хабаровск, и вот — приехала домой…

Сегодня, когда я стала старше той несчастной беглянки, я думаю — лучше б она не возвращалась, возможно, жизнь ее сложилась бы иначе — лучше.

Вскоре мама снова оказалась в больнице. Но уже навсегда.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *