«Я с родною землей не успел расплатиться стихами сполна»

«Я с родною землей не успел расплатиться стихами сполна» - На обложке бюллетеня "Амбиджан" за январь-февраль 1949 - группа еврейских писателей Биробиджана. Слева направо (сидят): Б. Миллер,  Б. Слуцкий и Н. Фридман; стоят - И. Бронфман, Л. Вассерман, О опоэте вспоминают:  Г. Рабинков, И. Керлер и С. Боржес

На обложке бюллетеня "Амбиджан" за январь-февраль 1949 - группа еврейских писателей Биробиджана. Слева направо (сидят): Б. Миллер, Б. Слуцкий и Н. Фридман; стоят - И. Бронфман, Л. Вассерман, О опоэте вспоминают: Г. Рабинков, И. Керлер и С. Боржес

И в жизни, и в творчестве Исаак Бронфман, по словам его дочери, оставался человеком «большого сердца»

«Мы сохраняем память об отце»

Впервые стихи этого поэта я прочла в сборнике «Литературный Биробиджан». Книга только-только вышла из печати, ее страницы знакомо пахли типографской краской. Область готовилась к полувековому юбилею, и сборник был посвящен этой дате. Но рядом со стихами о героических свершениях первостроителей были и другие, где сердце автора не просто отбивало ритм, чеканя строки, а трепетало, волновалось, тревожилось и любило. Такими по-человечески теплыми и сердечными были стихи Исаака Бронфмана. Тогда, в 1984-м, поэт еще не успел забронзоветь — прошло всего пять лет, как он ушел из жизни. И в редакции «Штерна», где Бронфман работал заведующим промышленным отделом, на его рабочем столе по-прежнему стояла старенькая, с отбитым краешком пепельница — творчество и курение было для поэта и журналиста неразрывным процессом.

Курить он начал на войне после одного из боев, когда их танк загорелся, а они, танкисты, чудом остались живы. Таких моментов, когда жизнь висела на волоске от смерти, в его фронтовой биографии было не один и не два.

Великая Отечественная была третьей войной в его жизни. Он почти не помнил Первую мировую — был слишком мал. Война гражданская оставила черный след в его жизни — родители погибли в этой бойне, когда Ицику было всего семь лет. А дальше, если следовать сухим фактам биографии, были детский дом, школа-семилетка, индустриальный техникум.

201Местом рождения поэта было процветающее местечко Хащевато на юге Украины, по сути — маленький городок, где были несколько школ, больница, кинотеатр и даже свой театр, в котором играла на сцене местная интеллигенция. В августе 1941-го местечко было оккупировано, а в феврале 1942-го всех оставшихся евреев собрали в помещении кинотеатра и стали выводить на расстрел группами по 20 человек. Убивали всех без разбора, гора трупов заполнила глиняный карьер, ставший братской могилой. Расстрелом занимались местные полицаи. За четыре дня было убито около тысячи человек. Об этой трагедии родного местечка Исаак Бронфман узнал только после войны. А за десять лет до грозного 41-го восемнадцатилетний юноша приехал на Дальний Восток строить еврейскую автономию. Трудно сейчас понять, почему достаточно образованного по тому времени юношу послали работать трактористом в Амурзет, а потом — помощником машиниста в котельную вагонного депо г. Облучья.

— Он никогда не рвался в начальники, довольствовался малым, — высказала свою версию на этот счет дочь поэта Лидия Пивень.

Лидия Исааковна живет в израильском городке Нетания. Там же, в Израиле, проживают ее дети и внуки, а также семья старшей сестры Зинаиды. Уехали туда дочери Бронфмана в середине 90-х, когда эмиграционная волна в Биробиджане достигла размера цунами.

Телефон младшей дочери Исаака Бронфмана мне подсказала Валентина Израилевна Ландман, учитель первой школы.

— Мы с Лидой учились в параллельных классах, дружили со школьных лет. Она, как и отец, была очень скромной, стеснительной, не любила выделяться. Профессию Лида тоже выбрала не публичную — работала экономистом в тресте «Биробиджанстрой», — рассказывает Валентина Ландман.

Набираю израильский номер, руки предательски дрожат. Неужели я сейчас буду говорить с дочкой самого Бронфмана?

— Да, я Лидия Исааковна, здравствуйте, — приветливо откликается на другом конце провода женский голос. — Я вашу фамилию помню, читала статьи в газете. И многое другое не забыла — ведь в Биробиджане лучшие наши годы прошли.

— Лидия Исааковна, расскажите нашим читателям что помните об отце, о маме. Где они познакомились?

— В Биробиджане, конечно. Моя мама, Фрида Розенфельд, как и папа, приехала на Дальний Восток из Украины. Но не одна — с братом. Ей тогда еще не было семнадцати, брат был чуть постарше. Приехали вроде как на разведку — посмотреть, закрепиться на новом месте, а после этого вызвать сюда родных и остальных членов семьи. Мама стала работать в типографии, там они с папой и познакомились незадолго до войны. А когда освободили Украину — папа, кстати, воевал на 2-м Украинском фронте — то узнали, что все мамины родные погибли. Так что росли мы с сестрой, не зная ни бабушек, ни дедушек — у отца ведь тоже не было родителей.

Жили мы в Биробиджане в так называемом писательском доме на улице Дзержинского (сейчас на этом месте построен магазин «Айсберг» — авт.). Дом был деревянный, двухэтажный. Там же проживали Миллеры, Сальвадор Боржес с семьей. Отец, помню, всегда писал на кухне ночами — курил и писал. Иногда до утра. Мне было жалко его, когда он после таких бессонных творческих ночей шел на работу.

— Говорят, ваш отец был очень добрым, уживчивым, мягким человеком. А к вам, дочерям, он относился так же?

— Я не помню, чтобы он за что-то нас ругал — наоборот, старался лишний раз похвалить, подбодрить. Он вообще был и в жизни, и в творчестве человеком «большого сердца». Мы же старались не подводить отца. И мама у нас была добрейшим человеком. Она умерла очень рано, но с отцом прожила душа в душу почти тридцать лет. Папа очень переживал ее смерть, как-то враз сник, стал забывчивым, рассеянным. И много, очень много писал.

— Как получилось, что он оказался в Хабаровске?

— Друзья-поэты познакомили его с хабаровчанкой, они понравились друг другу и он переехал к ней жить. Но очень скучал по Биробиджану, а часто ездить к нам не мог — стал болеть. А потом… Как сейчас помню это 1 сентября 1978 года. Наша дочка Мила пошла в этот день в первый класс. Мы радовались вместе с ней, готовились отметить это событие. И вдруг звонок из Хабаровска: папа умер. Похоронить себя он завещал в Биробиджане, его воля была выполнена.

— Хотелось бы узнать, как сложилась судьба его потомков. Никто не перенял талант деда и прадеда?

— В Израиле кроме нас, дочерей, живут его четверо внуков и семь правнуков. Один из внуков назван в честь деда. Все получили высшее образование. А вот поэтом, писателем и даже журналистом никто не стал. У моей дочери Людмилы была склонность к сочинительству, но дальше этого дело не пошло. Зато потомки моего отца состоялись в других профессиях, и дед, будь он жив, мог бы ими гордиться.

— Как вы сохраняете вдали от родины отца память о нем?

— Когда мы уезжали из Биробиджана, то передали в музей его награды, часть рукописей и фотографий. Но многое храним у себя — у меня есть его письма, несколько рукописей, семейные фотографии, сборники его стихов. А главная память должна, я считаю, жить в душе, в сердце. Мы отца и маму никогда не забываем — ведь это лучшее, что было в нашей жизни.

Ирина МАНОЙЛЕНКО

Гешефт

(Из фронтовой тетради)avt

Мне с венграми досталось разделить
Победы радость.
Было все похоже
На то, что мне в тот день любой
прохожий
Считал за долг улыбку подарить.
И я бродил, той радостью согрет,
По городку с беспечностью разини,
И подошел дорогой к магазину,
По случаю нехватки сигарет.
А он являл собою пустоту,
Среди развалин чудом уцелевший.
Да, пуст был он.
Но за прилавком плешью
Поблескивал хозяин на посту.
Хозяин — толст, в ермолочке и скор
В движениях —
Развел руками: видишь…
На языке простого люда — идиш —
С хозяином заводим разговор.
На языке знакомом и веселом
Приветствие радушное звучит:
— Шолом-Алейхем! — мне он говорит.
И отвечаю я: «Алейхем шолом!»
— Откуда ж вы, позвольте вас спросить?
Какие ветры по миру носили?
 — Как видите, хозяин, из России…
— Он на погоны глазом стал косить.
— Э-э-э, как же не слыхали!
Мир болтлив,
Как тот раввин из нашей синагоги.
Мой дед едва унес оттуда ноги,
Когда еще, хи-хи,
Я был соплив.
Вы скажете, он подобру сбежал?
Его богаче не было в Одессе!
А вы — откуда?
Извините, если…
— Есть город там такой — Биробиджан…
— Ах, — будто треснул на зубах орех, —
Туда же можно ехать на кончину!
Тайга, медведи, небеса с овчину…
Простите мне, хи-хи,
Мой глупый смех… —
И он, повеселев и поблажев,
Прошелся за прилавком, подбоченясь…
— Еще вопрос имею к вам, почтенный:
Какой вы там имеете гешефт?
То на меня он весело глядел.
То зло — на автоматную гашетку…
— Простите, — отвечаю, — но гешефтом
В знакомом идиш я не овладел.
— Как можете шутить, — скривил он рот.
Но вот опять затараторил бойко:
— Мы магазин имеем?
Маслобойку?..
Чем делаем свой маленький доход?
Тут я захохотал — о, бизнесмен!
 Лицо дельца враз вытянулось тупо.
-А мой гешефт понять вам недоступно!
Простите мне, — ха-ха! —
мой глупый смех.
Спросить позвольте: вы давно с Луны?
Я вижу бизнес вам проел печенку.
Вы все еще — хозяином лавчонки,
А я давно — хозяином страны.
Я — тракторист, хозяин. Я пашу —
И пышен хлеб мой на столе
Отчизны!
Вот это, я сказать вам должен, —
бизнес.
О чем я, кстати, и стихи пишу.
О, у меня богаты закрома,
Засыпанные этими руками!
Но час пришел — бороться с сорняками
Нас призвала история сама.
А как живем, так тот напрасен спор:
Что спорить, если прежде не увидишь?..
Тем кончился на языке, на идиш,
Приятный обоюдно разговор.

Исаак БРОНФМАН

Рис. Владислава ЦАПА

О поэте вспоминают

Алла АКИМЕНКО, заведующая сектором национальной литературы областной научной библиотеки им. Шолом-Алейхема:

— Я училась в десятом классе первой школы, когда нам однажды объявили, что в актовом зале состоится встреча с поэтом Исааком Бронфманом. Запомнилось, что голос его, когда он читал стихи, звучал глухо, с заметным еврейским акцентом. Но тишина в зале стояла такая, что его было хорошо слышно. Особенно, когда он читал про улицу Шолом-Алейхема.

У нас в библиотеке хранятся все книги Бронфмана. Первая — «Светлые дороги» — была издана в 1947 году, вторая почти через двадцать лет — в 1965-м. Уже после его смерти, в начале 80-х, были изданы два поэтических сборника — «Доброе слово» и «Моя анкета». И, конечно, много было публикаций в коллективных сборниках, альманахах, журналах.

 Федор ФЕТИСОВ, журналист, Почетный гражданин Биробиджана:

— С Исааком Бронфманом мы работали в одном здании, только в разных редакциях. Он держался очень скромно, одевался просто и по виду напоминал рабочего человека. А вот по содержанию это был удивительно глубокий, тонкий человек, с ним можно было говорить на любые темы. Но он не любил афишировать свои фронтовые заслуги, хотя прошел почти всю войну на передовой.

Последний долг этому удивительному человеку и поэту я отдал в сентябре 1978 года, когда стоял в почетном карауле у его гроба в фойе Дворца культуры. Помню, как много народу пришло попрощаться с ним, люди несли и несли цветы. Приехала делегация писателей из Хабаровска во главе с Павлом Халовым.

Рад, что в честь поэта решили назвать улицу в Биробиджане, — Исаак Бронфман заслужил добрую память о себе.

Соло для двух скрипок

О поэте и его творчестве писали многие, но никто не написал об этом с такой искренней сердечной теплотой, как журналист Нина Филипкина.

Нина Николаевна и сама писала хорошие стихи, но в поэтические книги в основном вошли ее переводы с идиша стихов еврейских поэтов. Переводила она и Исаака Бронфмана.

Очерк Нины Филипкиной, который мы предлагаем вашему вниманию, впервые был напечатан в 2002 году в газете «Община», а в 2007 году вошел в сборник очерков «Не верь тому, что говорит пророк», выпущенный Союзом журналистов ЕАО. В январе 2012 года автор очерка ушла из жизни.

Размышляя о быстротечности жизни, я воскрешаю в памяти образ мужчины средних лет с заурядной внешностью мастерового и с глубокопоэтическим восприятием — именно таким был в шестидесятых годах Исаак Бронфман, которого в нашей журналистской среде звали кратко и ласково — Ицик

Мы сидим с ним в хабаровском парке. Роняя пепел от дешевых папирос на потертый пиджак и давно не утюженные брюки, Исаак говорит как бы про себя:

— Хехцир. Я думаю о цвете этих сопок за Амуром. Какой он, по-твоему?

— Ну, темно-голубой или… матово-синий, наверное.

Ицик морщит лоб и щурится:

— Цвет свежей голубицы на кусте.

Такие же непритязательные, но точные сравнения или же неожиданные по своей простоте метафоры были присущи и перу поэта. Очень немногие читали его в подлиннике, на идише, но лучшие стихотворцы края почитали за честь работать над переводами стихов Исаака Львовича. Римма Казакова, Степан Смоляков, Анатолий Рыбочкин, Михаил Асламов доносили лирику скромного биробиджанца до широкого читателя. И уж, конечно, Ицик не мог не рассчитывать на творческое содружество с менее именитыми, но зато более близкими ему журналистами областных газет. Виктор Соломатов, переводя стихи Бронфмана на русский, неизменно сохранял особенности его творчества — сочетание философского ощущения бытия с задушевными интонациями. А надо сказать, что был Исаак к переводчикам очень взыскательным:

Спой, как я.
И радость, и улыбки,
И печаль мою испей до дна.
Пусть различны будут наши скрипки,
Но звучит мелодия одна.

Исаак Бронфман родился поэтом. Он просто не смог бы им стать в водовороте своей судьбы, которая уготовила ему сиротское детство, бесприютность, тяжкий труд в краю тайги и болот. Был в его биографии еще и фронт. Даты жизни зафиксируют чернила:

Между строчек — голод, холод и стрельба,
Не ласкало меня время, не щадило, —
Грозной бурею отмечена судьба.

Притягательная сила стихов Бронфмана — в их жизненной достоверности, за ними — большой человеческий опыт. Доброта, милосердие, интернационализм — главные темы творчества поэта.

Исаак Львович работал над стихами долго и выносил их на суд читателей не сразу. Рукописи валялись, бывало, месяцами в ящиках его редакционного стола. Заведуя отделом промышленности «Биробиджанер штерн», он с трудом иногда отрывался от газетной текучки, чтобы поразмышлять над черновиками стихов. Так было и со стихотворением «Мы первые». Ицик должен был отдать его Роальду Добровенскому, который в то время служил в Биробиджанском гарнизоне, но поэт-солдат оказался на учениях, и Бронфман попросил меня «покумекать над переводом». Кумекала я старательно — дилетант все-таки. Но неожиданно перевод Исааку Львовичу понравился и вошел потом во все его сборники.

Ты обернулась, словно кто позвал…
Меня, родная, это не тревожит;
Другой влюбленный звать тебя
не может,
До нас никто в долине не бывал.

Да, случались у Ицика всплески любовной лирики, но все же главной темой поэтического творчества Бронфмана оставалась война. Он писал о ней неброско, достоверно, часто с юмором. На фронте он был танкистом, заместителем командира полка по технической части, а короче — зампотехом, и в стихах увлеченно рассказывал о замечательных своих однополчанах, и только через их образы — о себе. В этом плане очень характерно стихотворение «Экипаж». Читатель зримо представляет себе командира танка Голованова, сына кубанских степей — стрелка Яшу Гиммера, портного из Одессы, механика-водителя сибиряка Саню Антонова, связиста Ваню Страха, книгочея и мудреца.

А что за прелесть стихотворение «Исправленная отметка», написанное, по-моему, на едином дыхании и с доброй улыбкой. В освобожденном Будапеште припомнил автор курьезный случай в школе, когда он не мог найти этот город на карте, и старый строгий учитель географии поставил ему единицу:

Мой дружок, механик-сибиряк,
Помню, мне тогда сказал с улыбкой:
— Ты, земляк, не убивайся шибко,
Ты теперь в отличниках, земляк.

Ицик искренне любил Биробиджан, воспевал труд земляков. Хрестоматийным стало стихотворение «Улица имени Шолом-Алейхема», людям будничного подвига посвящены «В родном селе», «Машинист», «Теплоозерцы». Но все же мне хочется вернуться к тем его стихам, в которых поэт раскрывает чудодейственную силу добрых человеческих чувств и помыслов. Венцом этого мотива является «Доброе слово» — своеобразное этическое кредо автора. Он утверждает, что к убитому горем человеку надо приходить не с валидолом. Достаточно сердечного слова, но…

Оно должно быть добрым, как цветы
На день рожденья,
Как в походе фляга,
Прозрачной родниковой чистоты
И честным, как военная присяга.

Не секрет, что в житейской суете это доброе слово нередко обходило стороной самого Исаака Львовича… Не потому ли в одном из самых последних своих стихов «Осень» он говорит о себе не в ироническом, как обычно, тоне:

С годами больше я в недугах одинок,
И желтая метель шуршит
У самых ног…

Но вот отшуршал и последний листопад — Ицик дотянул лишь до шестидесяти пяти, а в 2003 году мы бы отметили его девяностолетие… Но в мире есть справедливость — талант продолжает жить, даже если его обладатель покинул пределы земного бытия.

Нина ФИЛИПКИНА

2002 год

Ицик

(Публикуется в сокращении)

Поэт, журналист Леонид Школьник был и другом Исаака Бронфмана, и переводчиком его стихов. А их дружба началась с того, что однажды начинающий поэт Леонид Школьник решил показать свои стихи поэту с именем Исааку Бронфману, который в 60-е годы был хорошо известен своим творчеством не только в Биробиджане — печатался в журнале «Дальний Восток», московских изданиях, готовил к печати вторую книгу стихов. И учил молодых поэтов в областном литературном объединении, куда и пришел со своими стихами молодой Леонид Школьник.

Учитель и ученик вскоре стали друзьями, а одно из своих лучших стихотворений поэт Школьник посвятил поэту Бронфману. Но учитель и друг его уже не прочел…

… В телефонной трубке что-то трещало, охало, крякало, но сквозь весь этот базар прорвался глуховатый голос Ицика:

— Слушай, ты не знаешь, где мой членский билет?..

Накануне мы обмывали вступление Бронфмана в Союз советских писателей. Посредине ресторанного стола на всеобщее обозрение был выставлен новенький членский билет Ицика, Исаака Лейбовича Бронфмана, советского писателя. Я сунул его в карман своего пиджака — на всякий случай. «Когда доставлю вас домой, тогда и верну билет», — успокоил я Ицика. А он меня не услышал.

Так ты не знаешь, где мой билет? — голос Ицика в телефонной трубке звучал растерянно и грустно. — Я его что, показывал кому-нибудь?

— Показывал! Да ваш билет побывал вчера в руках почти у половины Биробиджана! Причем люди смотрели ваш билет не бесплатно, а за наши с вами деньги!

Долгая пауза. В телефонной трубке — ни звука. Ицик вспоминает. Старается вспомнить. Вдруг, после паузы, тихий вопрос:

— А за сколько они его смотрели?..

Через пару лет мы побывали с ним на Сахалине на зональном поэтическом семинаре: я — в качестве участника, Ицик — одного из руководителей. В программе семинара, как водится, были многочисленные «встречи с народом», и однажды мы оказались с Ициком в гостях у местных рыбообработчиц.

— Бабоньки, — сказал, открывая встречу, сопровождавший нас парторг рыбзавода, — сегодня у нас в гостях два поэта из братской Еврейской области.

Бабоньки в громыхающих фартуках зашептались, косясь в нашу сторону. Их можно было понять: в кои-то веки на остров приехали люди из Биробиджана, поэты-евреи, да к тому же один из них пишет не на русском языке, а на своем…

Рыбообработчицы продолжали шептаться, а потом парторг дал слово мне. Я что-то рассказал женщинам о Биробиджане, о его писателях. Естественно, сказал и о Бронфмане: мол, бывший тракторист, фронтовик, воспитывался в детдоме. Женщины слушали внимательно. А когда я сообщил им, как с языка идиш переводится фамилия поэта, они оживились, загремели своими железными фартуками. Повеселел и Ицик. Нараспев стал читать стихи — сначала оригинал на идише, следом — перевод на русский. Стихи у него были простые, ясные, и женщины от души хлопали в ладоши.

После встречи парторг «от имени и по поручению» вручил каждому из нас по огромному мороженому крабу. Бронфман совсем развеселился. Вернувшись в гостиницу, мы наскоро привели себя в порядок и пошли в ресторан поужинать. Ицик, затянувшись «беломориной», вдруг спросил:

— Слушай, я забыл, как это называется.
— Что «это»? — не понял я.
— Ну, то,что нам подарили в цехе.
Я ответил.
Бронфман задумался, погасил папиросу и вздохнул:
— Зачем мне эта краба? Что я буду с этой крабой делать? Лучше бы хорошую рыбачку подарили…

Через несколько лет Ицик женился и перебрался из Биробиджана в Хабаровск. Я много раз бывал в его новом доме на улице Калинина. Поднимался на деревянное крылечко и звонил в дверь. Слышал шаркающие шаги Ицика, спускавшегося по крутой, скрипучей лестнице, чтобы открыть мне.

«Это моя дорога жизни», — не раз повторял он. Уже тогда Ицик был неизлечимо болен, и в каждый свой приезд я замечал с болью, что он как бы уменьшается в размерах, становится ниже и суше.

Вскоре Ицик умер. Илюша Пивень, муж его младшей дочери Лиды, посовещавшись с родными и близкими, сказал:

— Хоронить будем в Биробиджане. Его место — здесь.

После смерти Ицика я написал и опубликовал в «Биробиджанской звезде» стихи, которые назвал так: «Памяти Исаака Бронфмана, зампотеха танковой роты, поэта». Там были такие строчки:

Он до сих пор со мной —
солдат и человек,
которого война ломала —
не сломала,
веселый человек,
которому вовек
и ласки, и любви — увы! —
недоставало…

Он был последним еврейским поэтом Биробиджана. Родившийся в местечке Хащевато на Украине, после войны приехал на Дальний Восток, работал, писал на мамэ-лошн прекрасные стихи о войне, которую закончил в Праге. Он писал о Биробиджане, его людях, его стариках и деревьях, о его почве и судьбе, и сам был почвой и судьбой этого чистого, тихого и зеленого города, пропахшего запахом цветущей черемухи и речной воды.

 

НЕЗАБЫТОЕ НАСЛЕДИЕ

В эти дни в Биробиджане пройдут мероприятия, посвященные памяти Исаака Бронфмана.
В Центральной городской библиотеке и ее филиалах откроются выставки книг поэта.
Там же можно будет ознакомиться с обзором литературы о его творчестве.
15 апреля, в день рождения Исаака Бронфмана, к его могиле на биробиджанском кладбище будут возложены венки.
В этот же день в Областной научной библиотеке им.Шолом-Алейхема откроется книжная выставка «Шумный вихрь прожитых мною дней», где представят материалы о жизненном и творческом пути поэта. А 16-18 апреля в читальном зале «научки» будут организованы виртуальные экскурсии «Литературный Биробиджан. Незабытое наследие».
Встреча-воспоминание о поэтах Исааке Бронфмане и Борисе Миллере пройдет 18 апреля в издательском доме «Биробиджан».
19 апреля поэтам-юбилярам будет посвящено заседание интеллектуальной гостиной «Бэйт сефер» под названием «Нас призвала история сама…»
Вспомнят об Исааке Бронфмане и в Пушкинском клубе — 26 апреля пушкинисты проведут поэтический час «Чистый источник», где речь пойдет и о творчестве этого еврейского поэта.
А на интернет-сайте «Культурное наследие ЕАО» будут размещены новые материалы, посвященные поэту, — биографические сведения, воспоминания, стихи.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *