За душу берет

За душу берет

Марк Шагал

художник и поэт, 

(1887-1985) 

«Вот это я понимаю! С каждой минутой я неуклонно приближался к смерти. Все ходили на цыпочках. Я чувствовал себя настоящим героем»…

Не помню кто, наверное, мама, рассказывала, что, когда она рожала меня на Песковатиках, за тюрьмой, в крохотном домике у дороги, в Витебске вспыхнул пожар. Квартал, где жила еврейская беднота, тоже горел. Нас с мамой (я лежал на матрасе у нее в ногах) прямо на кровати перенесли в безопасное место, в другую часть города.

Но самое главное: я родился мертвым…

Из нашего окна открывался вид на церкви, заборы, лавки и синагоги. В этом было что-то изначальное, простое и вечное, как на фресках Джотто. Мимо меня туда-сюда сновали евреи, молодые и старые: Явичи и Бейлины. Бедняки спешили домой. Богачи шагали домой. Мальчик бежал домой из хедера. Мой папа возвращался домой. Кино-то еще не было. Вот люди и ходили либо домой, либо в лавку.

Я люблю поспать. Не ночью — утром, Когда солнечный луч забирается под крышу и проникает в комнату. Мухи жужжат, норовя усесться на нос. Но конечно, долго так продолжаться не может — я уже представляю, как папа входит ко мне с ремнем в руках и словно бы слышу его голос: «А не пора ли тебе идти в школу?»

Есть ли смысл говорить о моем отце? Чего стоит бесценный человек, кто не имеет цены? И именно потому, что он был таким «бесценным», трудно подобрать слова.

У меня всегда будет сжиматься сердце: во сне, или при внезапном уколе памяти, или когда мы приходим на кладбище в годовщину ее смерти — маминой смерти. Мама, мысленным взором я вижу, как ты медленно-медленно приближаешься ко мне, так медленно, что хочется тебя остановить. Ты улыбаешься моей улыбкой. Да, это моя улыбка.

Мать была старшей дочерью деда, который полжизни провел на печи, четверть — в синагоге, а оставшуюся четверть — в мясной лавке. Не выдержав всего этого, бабушка умерла во цвете лет. Тогда дед забеспокоился. Коровы и телята тоже…

Был праздник Суккос, или Симхас Тойра. А дед куда-то пропал. «Где он? Куда подевался?» Оказалось — погода выдалась хорошая, он залез на крышу, уселся там на трубу и ест цимес. Неплохая картина, да?

Я совсем не против, если кто-то с радостью или даже с облегчением обнаружит в этих невинных семейных историях разгадки моих живописных сюжетов. Меня это нисколько не смущает. Дорогие граждане, пожалуйста, думайте что хотите.

Мне нравятся клезмеры. Нравятся их польки и вальсы. Я (…) бегу на свадьбу и плачу там вместе с мамой. Я люблю плакать. Бадхен голосит что есть мочи: «Плачь, плачь, невеста. Ты идешь под хупу. Подумай, что тебя ждет…»

Надо сказать, что я неплохо играл в городки, хорошо плавал, ловко лазал по крышам (особенно когда в городе что-нибудь горело) и обладал множеством других талантов, например, замечательным голосом. Я думаю, вы о нем наслышаны. Я пел вместе с кантором. По праздникам синагогу оглашал мой мальчишеский дискант. Стану певцом, думал я, кантором, поеду учиться в консерваторию.

Всего у меня было три коротышки-учителя… Но несомненно, из всех троих самую большую роль в моей жизни сыграл первый учитель, крошечный демон, малорослый рабби из Могилева. Да и могло ли быть иначе? Ведь каждую субботу, вместо того чтобы купаться в речке, я, по настоянию мамы, плелся к нему изучать очередную главу «Пиркей Авот» («Поучения отцов»)… Однажды стуком в запертую дверь я разбудил хозяйскую собаку, злобную рыжую псину с огромными клыками. Без единого звука, исполненная дьявольской решимости, она сбежала с крыльца и кинулась на меня… Не помню, что было дальше… Дядя помчался со мной в Петербург к врачу. Врач сказал, что надежды мало и что, скорее всего, я умру на четвертые сутки.

Вот это я понимаю! С каждой минутой я неуклонно приближался к смерти. Все ходили на цыпочках. Я чувствовал себя настоящим героем. Собака оказалась бешеной. (Ну, теперь вам все ясно?)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

1 × 1 =