За душу берет

За душу берет

Марк Шагал

(1887-1985)

художник и поэт

«По-моему, искусство — это прежде всего состояние души. А душа свята у всех нас, ходящих по грешной земле»…

В общем-то я был даже рад, что годился только в художники и ни на что другое не был способен. Отличное оправдание: никто не заставит меня зарабатывать. И я не сомневался, что, став художником, выйду в люди.

Главное — искусство, главное — писать, причем не так, как все. А как? Даст ли мне Бог, или уж не знаю кто, силу оживить картины моим собственным дыханием, вложить в них мою мольбу и тоску, мольбу о спасении, о возрождении?

Едва научившись говорить по-русски, я начал писать стихи. Словно выдыхал их.

Слово или дыхание — какая разница?.. Позднее, познакомившись с Александром Блоком, редкостным и тонким поэтом, я хотел было показать стихи ему. Но отступил перед его лицом и взглядом, как перед лицом самой природы. В конце концов, я куда-то засунул и потерял единственную тетрадь моих юношеских  опытов.

При всей любви к передвижению, я всегда больше всего желал сидеть запертым в клетке. Так и говорил: мне хватит конуры с окошечком — просунуть миску с едой.

Картин моих никто не покупал. Да я и не надеялся, что их можно продать. Однажды месье Мальпель предложил мне двадцать пять франков за одну из выставленных в Салоне картин, если ее не купят дороже.

— Отлично, зачем же ждать! — ответил я.

Не понимаю, с чего это вдруг сейчас, спустя двадцать лет, на них такой спрос. Говорят, один коренной француз, Гюстав Кокийо, даже специально собирает мои картины. Хорошо бы взглянуть на него и сказать спасибо. А я-то до войны раздавал свои работы направо-налево, сотни четыре разбросано в Германии, Голландии, в Париже. Ну и ладно. По крайней мере, коль скоро картины достались людям даром, они не поленятся повесить их на стенку.

Я — сын рабочего, и меня часто подмывает наследить на сияющем паркете.

Жена одного моего знакомого врача, к которому я по временам заходил, чтобы оттаять и приободриться, в ответ на мои жалобы, что ко мне придираются даже здесь, в Салоне, заметила:

— Ну и что? Сами виноваты, не пишите таких картин.

Мне было всего двадцать лет, а я уже научился остерегаться людей. Но приходил поэт Рубинер, приходил Сандрар, и его блестящие глаза дарили мне утешение.

Неправда, что мое искусство фантастично! Наоборот, я реалист. Я люблю землю.

По-моему, искусство — это прежде всего состояние души. А душа свята у всех нас, ходящих по грешной земле. Душа свободна, у нее свой разум, своя логика. И только там нет фальши, где душа сама, стихийно, достигает той ступени, которую принято называть литературой, иррациональностью.

Я много раз говорил: никакой я не художник. А кто же — да хоть корова, не угодно ли?

Кому какое дело? Я даже собирался так и изобразить себя на визитной карточке.

«Художник! Куда это годится? Что скажут люди?»  Так честили меня в доме моей  невесты, а она по утрам и вечерам таскала мне в мастерскую теплые домашние пироги, жареную рыбу, кипяченое молоко, куски ткани для драпировок и даже дощечки,  служившие мне палитрой. Только открыть окно — и она здесь, а с ней — лазурь, любовь, цветы. С тех давних пор и по сей день она, одетая в белое или в черное, парит на моих картинах, озаряет мой путь в  искусстве. Ни одной картины, ни одной гравюры я не заканчиваю, пока не услышу ее «да» или «нет».

— Только не спрашивайте, — предупредил я Луначарского, — почему у меня все синее или зеленое, почему у коровы в животе просвечивает теленок и т.д. Пусть ваш Маркс, если он такой умный, воскреснет и все вам объяснит.

Я носил широкие штаны и желтый пыльник. ходил, как все, на собрания. Собраний было много… На собрании поэтов громче всех кричал Маяковский. Друзьями мы не были, хотя Маяковский и преподнес мне одну свою книгу с такой дарственной надписью: «Дай Бог, чтобы каждый шагал, как Шагал». Он чувствовал, что мне претят его вопли и плевки в лицо публике. Зачем поэзии столько шуму? Мне больше нравился Есенин, с его неотразимой белозубой улыбкой. Он тоже кричал, опьяненный не вином, а божественным наитием. Со слезами на глазах он тоже бил кулаком, но не по столу, а себя в грудь, и оплевывал сам себя, а не других… Возможно, поэзия его несовершенна, но после Блока это единственный в России крик души.

Люблю лежать, уткнувшись в землю, шептать ей свои горести и мольбы.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *