За душу берет

За душу берет

Фото: persons-info.com

Джорджо Бассани (1916 – 2000). Итальянский писатель и поэт, известный своей прозой из жизни феррарских евреев. Родился в Болонье в еврейской семье.

Детство и отрочество провел в Ферраре, оказавшей решающее влияние на становление будущего писателя. Окончил филологический факультет Болонского университета. В 1940-е годы вел антифашистскую деятельность, за это был заключен в тюрьму, затем участвовал в движении Сопротивления. Сотрудничал с крупнейшими издательствами и журналами. Снятый по выдержавшему десятки переизданий роману писателя «Сад Финци-Контини» (1962 г.) фильм был отмечен премией Оскар в 1971 году как лучшая иностранная картина и в том же году удостоился Золотого медведя Берлинского кинофестиваля. Были экранизированы и два других произведения Джорджо Бассани – книга рассказов «Пять феррарских историй» и роман «Очки в золотой оправе». Книга «Пять феррарских историй» была отмечена премией Стрега, роман «Сад Финци-Контини» – премией Виареджо.

Умер в Риме 13 апреля 2000 года после продолжительной болезни, похоронен на еврейском кладбище в Ферраре.

Даже еврейские слова в его устах не звучали таинственно и странно. Непонятным образом даже они окрашивались его вечным оптимизмом и добротой.

Любовь – это другое, думала Аузилия: никто не мог знать этого лучше нее. Нечто жестокое, ужасное, за чем подглядывают издалека или о чем грезят, опустив веки.

Он побывал в Бухенвальде и – единственный! – вернулся оттуда живым, испытав Бог знает какие телесные и душевные муки, будучи свидетелем, Бог знает каких ужасов. И вот они тут, в его распоряжении, само внимание. Пусть он рассказывает, а они – в том числе чтобы заслужить прощение за то, что с таким запозданием узнали его, – они готовы без устали слушать его, даже в ущерб обеду, к которому звали два удара башенных часов.

Когда правит страх или ненависть, разум безмолвствует.

Нет, нет, на дворе такие времена, что чем меньше ты знаешь – о евреях, о неевреях, о чем угодно, – тем лучше.

Власть, Слава, Счастье и так далее: великие, вечные слова, удерживаемые в горле жестоким стыдом, но в фантазиях всегда готовые привести в движение волшебно пламенеющие небеса, в которые упираются четыре башни замка, возвышающиеся над домами и приветствующие прибывающих в город путников…

Подобно широкой реке, которая, выйдя из берегов, затопила пограничные сельские территории, мир теперь ощущал потребность вернуться в свое естественное русло – в этом вся суть.

При выборе между двумя путями, один из которых тернистый и ненадежный, а другой гладкий и удобный, никто, скажем по справедливости, не будет слишком колебаться, по какому пойти!

«Так чего же хочет Джео Йош на самом деле?» – снова стали задаваться вопросом многие, все как один убежденные, что послевоенную атмосферу, столь располагающую к морализаторству и к суду совести, личному и коллективному, было уже не вернуть.

Это уже было ощутимое счастье, находившееся на расстоянии вытянутой руки, от которого их отделяло лишь постоянно бегущее время.

Смерть, забрав его так внезапно, помешала возникнуть в его душе всякому намеку на разочарование.

Одним словом, все преображалось. Джео – с одной стороны, Феррара и ее обитатели (не исключая евреев, которым удалось избежать погромов) – с другой: все и вся оказалось вдруг вовлечено во всеохватное, неотвратимое, фатальное движение. Слаженное, как движение сфер, соединенных системой шестерен с единым невидимым стержнем, – ничто не в силах было ни остановить его, ни устоять перед ним.

Возможно ли, чтобы война, те тяжелые годы, когда он был подростком, а она девочкой, не оставили на ней ни малейшего отпечатка? Неужели по всей Италии подростки сейчас такие, не желающие ни о чем слышать тинейджеры, словно сошедшие со страниц американских иллюстрированных журналов?

Общество, ввергнутое войной в хаос и жаждущее поскорее начать обещанную и столь чаемую реконструкцию, старалось вернуться к нормальному порядку вещей. Благодарение Богу, жизнь возвращалась. А, как известно, жизнь, когда возвращается, дорог не разбирает.

Окоченевшая телом и душой, она молча шла рядом с ним.

В его воображении Церковь и Государство перевоплощались в мужчину и женщину, которые после длительных отношений, не всегда спокойных, зачастую сотрясаемых тяжелейшими кризисами, наконец, пришли к решению пожениться.

Почему бы ей, напротив, не постараться взглянуть в противоположном направлении, в будущее? Гордыня – это некрасивая штука: она, как змея, пролезает там, где меньше всего ждешь.

Мыслимо ли, что, спустившись в ад и чудом вернувшись оттуда, он не чувствует других позывов, кроме упорного взывания к прошлому.

Какая радость вновь увидеть город, пусть полуразрушенный, но, наконец, полностью очищенный от фашистов всех видов и оттенков!

Казалось, расстояние делает крики только более пронзительными. Они преследовали ее. Они были как холодные, влажные, мерзкие руки, пытающиеся схватить, пощупать ее под одеждой.

Кто знает, возможно, именно узкая тропинка облегчала доверительные разговоры, побуждала к признаниям…

Этот человек возвращался столь издалека: из гораздо более дальних далей, нежели предполагала география. Он вернулся, когда никто его уже не ждал.

А английская администрация? Не стало ли прискорбным веянием времени то, что даже от них в ответ нельзя получить ничего, кроме сокрушенных сочувственных вздохов или того хуже – то ли насмешливых, то ли смущенных улыбочек?

Наконец пришла пора Освобождения и мира – и с наступлением мира многие феррарцы, почти все, ощутили настоятельную потребность забыть прошлое. Но возможно ли это? Неужели стоит только захотеть?

Ни в каком другом городе Северной Италии реанимированный в Вероне фашизм не мог похвастаться столь большим числом вновь вступивших членов – ведь уже ранним утром 17-го числа во дворе Дома союза на аллее Кавура выстроились длинные, молчаливые очереди граждан, под дождем ожидающих открытия приемной федерации. Сгорбившиеся, покорные, подавленные, в потертых пальто из ткани местного изготовления… Что еще оставалось делать, как не смириться? Нет-нет, иного выбора не было.

Одиннадцать трупов, сваленные тремя кучками вдоль ограды крепостного рва: чтобы пересчитать и опознать их, первым из тех, кто осмелился приблизиться к телам (издали они даже не походили на человеческие тела, а скорее напоминали тряпье, старое тряпье или тюки, сваленные под солнцем на мокрый снег), пришлось перевернуть на спину лежавших ничком и отделить друг от друга тех, что обнялись перед гибелью да так и лежали, переплетясь застывшими членами.

Цитаты из книги «В стенах города.  Пять феррарских историй»

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *