«Жертвоприношение по Маркишу»,

«Жертвоприношение по Маркишу»,

или История одной постановки на Биробиджанской сцене

Часть 1. ЕАО 30-х – центр еврейской культуры?

Осенью 1936 г. Всесоюзный комитет по делам искусств заказал известному еврейскому поэту и драматургу Перецу Маркишу (1895-1952) патриотическую пьесу о молодой советской Еврейской автономии – почти сразу после заявления председателя ВЦИК Калинина 29 августа 1936 г. о том, что создание ЕАО «целиком и полностью себя оправдало» и что «Еврейская автономная область становится центром советской национальной еврейской культуры». Параллельно в области начались массовые аресты: среди первых арестовали председателя облисполкома Иосифа Либерберга, одного из главных проводников идеи еврейской государственности.

Напуганное репрессиями руководство области резко отошло от «большой политики», ограничив свою деятельность бюрократической сферой и не рассматривая себя больше в качестве репрезентативной еврейской институции. Национальный характер автономии превратился в своего рода метафору, воплощением которой, как ни странно, стал всплеск еврейской культурной жизни, активно «подталкиваемый» из Москвы.

На этом фоне Маркишу и был сделан заказ. Уже в конце 1937 г. пьеса на идише “Семья Овадис” (“Мишпохэ Овадис”) вышла на подмостки еврейских театров Минска, Киева, а также Москвы и Биробиджана, где даже премьера состоялась в один день – 7 ноября 1937 г., в 20-ю годовщину революции. Это был один из немногих «правительственных» культурных заказов на тему Биробиджана, подобно снятому незадолго до того кинофильму “Искатели счастья” или поставленной в Малом театре в 1940 г. опере “Семья”. Последний проект был предпринят в рамках советизации отошедших к СССР по пакту Риббентропа-Молотова западных территорий, где в новообразованных еврейских театрах Белостока, Львова и Риги обрел в 1939-1940 гг. второе дыхание и “Овадис”. Биробиджан казался властям подходящим инструментом для индоктринации нового образа жизни.

“Семья Овадис” отражает неустанные попытки Маркиша объединить в одной упряжке «коня и трепетную лань» – советский литературный канон и еврейский этос, на основе фундаментального принципа соцреализма о национальном по форме и социалистическом по содержанию искусстве. В центре сюжета – семья переселенца (в русской версии из Аргентины) Зайвла Овадиса, в которой пять сыновей и дочь: секретарь райкома Мотке, красноармеец Шлёмке, колхозник Калмен, рабочий Борех, а также «мучающийся» в Палестине Шайке. Дочь Брохэ учится в летной школе (!) в Хабаровске. В действие автор вплел реальные факты: бригада Зайвла поставляет лес для строительства нового вокзала. Партсекретарь Мотке тоже списан с живого образца – первого секретаря обкома ЕАО Матвея Хавкина (по словам его племянницы, ныне живущей в Израиле, в Петах-Тикве, близкие называли его Мотькой). По иронии судьбы, к моменту выхода спектакля Хавкин был уже отстранен от должности, а затем арестован, однако никто не связал маркишевский персонаж с живым героем биробиджанской трагедии.

Часть 2. «Скажи Богу, что я купил эту землю ценой своего сына»

По замыслу Маркиша, в судьбе семьи Овадиса отражается судьба еврейского народа. Антипараллель с “Тевье-молочником” Шолом-Алейхема здесь вполне отчетлива: дети Тевье разлетаются по свету, Зайвл же строит в Биробиджане для своих детей новый национальный дом. Как и Тевье, Зайвл поначалу не вполне мирится с намерением Калмена жениться на казачке Ирине, а Брохэ – выйти замуж за командира погранзаставы украинца Бойко. «Когда смешивают еврейского ребенка с казаком, – в недоумении рассуждает Зайвл, – а потом у них появляются дети, то чего больше в тех детях – еврейского или казачьего?» Трагизм положения Зайвла проявляется в полной силе с гибелью сына Шлемке в схватке с диверсантами:

Авром: Еврейские дети гибнут молодыми… Может, стоило б сказать кадиш?.. (поминальная молитва).

Зайвл: Кадиш? По Шлемке сегодня говорят кадиш два оркестра музыки, папа.

Авром: Хм… музыки?

Зайвл: Да! Бог не любит музыку?.. Так иди скажи ему, что твой сын не сидит шивэ (семь дней траура) по Шлемке!..

teatrСтарый Авром, символизирующий праотца Авраама, не готов отказаться от обычаев предков. Отсюда – постоянный маркишевский конфликт отцов и детей. Зайвл говорит отцу: «Скажи Богу, что я эту землю купил ценой своего сына». Эта патетическая фраза, процитированная во многих рецензиях на постановку, отсылала зрителя к древней трагедии праотцов: «Возьми сына твоего… Ицхака и пойди в страну Мория, и принеси его там во всесожжение…» (Бытие, 22:2). “Жертвоприношение по Маркишу” должно было укрепить права евреев на «свою землю». Как и в библейские времена, к земле этой вела нелегкая дорога: бывший плотогон Овадис «сорок лет ходил по чужим рекам», прямо как библейские евреи 40 лет бродили по Синаю, прежде чем удостоились войти в Святую землю. Библейскую символику Маркиш подчеркивает и визуально в ремарках: «возвращаются Шлемке и Бойко. На ружье, положенном на плечи, они несут большую ветвь винограда». Тут четкая ассоциация с разведчиками, посланными Моисеем разведать землю обетованную: «И дошли они до долины Эшколь, и срезали там ветвь с одной гроздью винограда, и понесли её на шесте вдвоем…» (Числа, 13:23). В первом акте старик Авром напоминает, что сегодня Девятое ава, когда «все евреи сидят на земле и плачут», и подсчитывает, сколько лет прошло с разрушения Второго Храма. Тут же выясняется, что накануне их переселенческий колхоз получил Государственный акт на вечное пользование землей. Валдгейм получил такой документ 12 августа 1936 г., т.е. сразу после Девятого ава. Возможно, это и вдохновило Маркиша на «историческую» параллель. Сведя вместе эти два события, он создал фантастическую перспективу: передача советской властью биробиджанской земли в вечное владение евреям призвана отменить многовековой траур по разрушенному Храму! На этой амбициозной трактовке автор не остановился, а перенес на Биробиджан и принятое в еврейской традиции «свадебное» толкование отношений между Землей Израиля и народом Израиля: евреи, мол, «зарегистрировались с целой страной». В принципе, вся пьеса – парафраз этого «исторического» события. Тот же мотив и в теме символичного союза между Калменом и «казачкой из тайги» Ириной, что напоминает кинофильм “Искатели счастья”, где еврейская девушка Роза выходит замуж за охотника Корнея. Однако в отличие от них герои Маркиша отказываются от свадебной церемонии, даже в ее советском исполнении, и отправляются на заставу, где Калмен заступает на место павшего брата.

Часть 3.  Не то, не то…

Московский критик Нохем Ойслендер стал весной 1938 г. свидетелем явного провала пьесы в Биробиджане: театр показывал её раз в месяц посреди недели при полупустом зале. Возможно, биробиджанцы почувствовали натянутость еврейской линии в сюжете: газеты тогда рассказывали реальную историю о погибшем в 1935 г. в районе Гродеково сыне донбасского колхозника — красноармейце Валентине Котельникове, которого заменил на заставе родной брат. Этот случай положил начало патриотическому движению советской молодёжи «Брат на смену брату», что и использовал Маркиш. Вместе с тем, в Москве пьеса удалась: в главной роли выступил сам руководитель МосГОСЕТа Соломон Михоэлс, позже обвиненный в том, что «бессильный остановить процесс ассимиляции», он своей трактовкой «отражает этот процесс как трагедию».

Биробиджанский материал пытались драматизировать такие литераторы, как Давид Бергельсон, Гирш Добин, Моше Хащеватский, Арон Кушниров, Григорий Кобец. Удалось же попасть до войны на сцену, после “Овадиса”, лишь комедии Эммануила Казакевича “Молоко и мед”, но дальше БирГОСЕТа она не пошла. На широкой же сцене “Семья Овадис” осталась единственной театральной реакцией на кратковременную попытку превращения Биробиджана в центр еврейской советской культуры.


Борис (Бер) Котлерман.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *