Журналист как зеркало

Молодой журналист Анна Дубинская рассуждает об облике современной журналистики

— Что печатают? — спрашивал Новосельцев у читающей толстые журналы Людмилы Прокофьевны в фильме «Служебный роман».

— Скоро не будет ни книг, ни газет, ни кино — одно сплошное телевидение, — утверждал герой советской киноклассики «Москва слезам не верит».

Несомненно, еще двадцать лет назад печатное слово значило существенно больше… В том, что происходит с этим самым словом сейчас, велик соблазн обвинить прогресс, но, к сожалению, дело еще и в качестве печатных текстов. И в облике современной журналистики, вот уже который год задающей и задающей риторический вопрос: что же с нами будет дальше?

Россия — страна, с которой никогда и ничего не понятно. То ли все предрешено, то ли совершенно невозможно знать наверняка, что за поворотом… Остается только пытаться анализировать происходящие в мире прессы события и гадать.

Что было?

Да, «что было» — тоже вопрос, ответ на который получить не так-то просто. Двадцать первый век окончательно доказал, что владеющий информацией владеет миром, но только само понятие информации стало весьма туманным. Ценность новости как таковой девальвировалась. «Не новости, а старости», — дал точное определение этому процессу Леонид Парфенов, знаковый для нынешней журналистской эпохи человек.

z-ParfКажется, о Леониде Парфенове как зеркале русской революции (в королевстве кривых зеркал) не написал только ленивый. Впрочем, как и о журналисте «Коммерсанта» Олеге Кашине. Странное дело: как две столь разные фигуры оказались на одной шахматной доске? Парфенов зачитал свою нашумевшую речь в обстановке всеобщего благонравия, перед многочисленными камерами и коллегами по цеху, поправив бабочку и одернув смокинг. Кашин вещал на более широкую аудиторию, не стеснялся в выражениях и писал о событиях, крайне далеких и от смокингов, и от бабочек… На Парфенова только неодобрительно посмотрели теленачальники, Кашину в знак неодобрения дали по голове арматурой. И того, и другого молва сделала героями. Героем — не в смысле совершения чего-то героического — просто центральным персонажем обсуждения.

Отношение к Парфенову и Кашину много говорит о современном обществе. Более того — ставит ему точный диагноз. Можно было бы назвать это одним словом — неверие, но и тут тоже все не так просто, требуются уточнения. Среди всего многообразия аудитории явно выделяются два полюса или два типа оценивающих: одни экзальтированно (почти по любому поводу) размахивают транспарантами и причисляют любого, посмевшего сделать шаг вперед, чуть ли не к лику святых. Другие за каждым шагом журналиста (и вообще любого публичного человека) видят только спланированную акцию, ищут тайные связи, выводят концепцию сговора, подкупа или обретения личной выгоды.

Большая часть этих трактовок расцветает пышным цветом в Интернете. Свобода слова, дискуссии, разоблачения — все это переместилось в глобальную сеть. Выступление Леонида Парфенова на «Youtube» посмотрело около пятисот тысяч человек, если учитывать, что роликов на сайте выложено несколько, то это число можно умножить на два. Когда впервые видишь цифру, кажется, что она велика — но потом приходит время задуматься: разве много это, учитывая размеры нашей страны и количество населения?

Кажется, глобальный раскол не только появился, но и окончательно оформился: это раскол между теми, кто узнает новости из телевизионных передач и теми, для кого ньюсмейкером является Интернет. Порой возникает ощущение, что эти люди живут разные жизни в разных странах, даже если они находятся в одной квартире и состоят в родственных отношениях.

KashinПочти мгновенно, после того как страна узнала историю журналиста Кашина, в сети появилась информация о том, что все это — провокация (прямо-таки международного масштаба) и никто его не избивал. Более того: этот самый человек-никто, надев маску, рассказывал перед камерой о подробностях инсценировки в то самое время, когда журналист лежал под капельницей. Впрочем, даже если допустить, что появление загадочного рассказчика — совершеннейшая случайность, а все сказанное им — чистая правда, это ничего не меняет.

Страшно даже не то, что кому-то дали по голове арматурой, страшно, что это стало нормальным. Мол, «получил — значит, было за что», «могло быть и хуже», «подумаешь — сотрясение мозга». И это говорят люди — не какие-то гипотетические чудовища, а простые люди, наши соседи по лестничной клетке.

Кстати, недавно в той же самой глобальной сети появилась информация, согласно которой изрядная часть населения страны в общем-то не против введения цензуры, ибо считает, что слишком много ужасного появилось в средствах массовой информации, пора бы и ограничить свободу слова.

Однако есть вот какие факты, не слишком известные широкой общественности и — опять же — хорошо знакомые пользователям Интернета…

Что будет?

«Главная обязанность журналиста — говорить правду», — заявил Президент России Дмитрий Медведев в конце позапрошлого года на форуме европейских и азиатских медиа. А уже в мае ушедшего года международная неправительственная организация Freedom House опубликовала глобальный обзор и рейтинг свободы прессы в мире 2010 года — Global Press Freedom 2010. Выводы о состоянии свободы СМИ специалисты организации делают каждый год на основе оценки таких критериев как свобода слова, степень правительственного контроля, условия работы журналистов, случаи применения насилия по отношению к представителям прессы, экономическая и политическая ситуация в стране.

Российская Федерация оказалась на 175 месте в рейтинге, разделив его с Гамбией, маленьким африканским государством. Уже седьмой год подряд наша страна сохраняет за собой титул государства с несвободной прессой. В докладе говорится о том, что существенное ухудшение свободы СМИ в России в последние годы связано с усилением политического, правового и физического давления со стороны государственных структур и криминалитета. Россия по-прежнему остается одной из немногих стран со стабильно высоким уровнем убийств независимых журналистов. Так, за последние 15 лет было убито около 300 журналистов, причем большинство преступлений так и осталось нераскрыто. Россия подвергается критике со стороны представителей Совета Европы, ЮНЕСКО, которые утверждают, что в СМИ, особенно на телевидении, отсутствуют разные точки зрения на спорные вопросы, власти осуществляют тотальный контроль за медиа-пространством, а жизни журналистов по-прежнему угрожает опасность. Конечно, многие считают, что выводы эти политически ангажированы, необъективны, не отвечают реальности, и вообще являют собой ни что иное как происки коварного Запада, вносящего смуту в умы и сердца наших сограждан.

Любопытно, что в прошлом году в аналогичном документе Freedom House было заявлено, что в России государственные структуры владеют долями во всех шести национальных телевизионных каналах и двух национальных радиостанциях, двумя из четырнадцати российских ежедневных газет, а также около 60% из более чем 45 тысяч региональных газет. А в ноябре 2010 года в Послании Федеральному Собранию Президент России Дмитрий Медведев сказал следующее: «Закон об общих принципах организации органов госвласти субъектов Российской Федерации определяет: в собственности региональных властей может находиться имущество, необходимое им для осуществления своих полномочий. Соответственно иные объекты собственности должны быть приватизированы. Органы власти не должны быть владельцами «заводов, газет, пароходов». Каждый должен заниматься своим делом».

Казалось бы, вполне гроссмейстерский ход: пресса переходит в руки частных лиц, окупается за счет рекламы, становится более свободной, и все довольны. Не учтен только один факт: далеко не все региональные газеты смогут существовать таким образом — некоторые просто не выживут. И вполне может случиться так, что в маленьких городах вместо нескольких разных будет только одна газета, заполняемая преимущественно развлекательными страницами и программой телевидения. Но и это далеко не все проблемы, которые грозят современной прессе…

Чем сердце успокоится?

Слишком много у нас нынче профессий, которые оставили в каком-то далеком прошлом свой авторитет. Журналистика — одна из них. Доверие к прессе утеряно настолько, что впору думать не об увеличении тиражей, а о глобальном — изменении сознания.

Все верно сказал Парфенов: журналистика слишком часто сливается с пиаром, даже в университетах ее в последнее время преподают именно таким образом, объединяя сферы — хотя профессии эти, по сути, противоположные. Пиарщик должен представить продукт в выгодном свете, независимо от того, что на самом деле о нем думает. Журналист же — «штучный товар», человек, мыслящий критически, задающий вопросы — пусть даже ответы на них неизвестны. Журналист — это и есть  то гражданское общество, об утрате которого так часто тоскуют.

«Куда страшнее, что большая часть населения уже и не нуждается в журналистике. Когда недоумевают: «Ну побили — подумаешь, мало ли кого у нас бьют, а чего из-за репортера-то такой сыр-бор?», миллионы людей не понимают, что на профессиональный риск журналист идет ради своей аудитории. Журналиста бьют не за то, что он написал, сказал или снял, а за то, что это прочитали, услышали или увидели» — эта фраза стала финалом речи Парфенова. Главное, чтобы она не стала финалом отечественной журналистики вообще.

Откровенно говоря, все литературные институты и журналистские факультеты можно упразднить, потому что в любой творческой сфере (само собой, при наличии определенных способностей) нет ничего лучше практики. Нельзя научить видеть, писать и думать — факт известный. Но важно помнить и другое: всему этому можно научиться.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *